— Я и не знал, что такое бывает, — прошептал Шарль.
— Что бывает?
— Такие люди, как вы...
— Вы правы. Таких не бывает. Во всяком случае, не могу сказать, что я есть...

— И такая заварушка из-за женщины, с которой ты едва знаком, которая живет в пятистах километрах отсюда, у которой уже пятеро своих шалопаев и которая носит носки из козьей шерсти?
— Именно...

— Так значит... эээ... Вы теперь... это... больше не спите... с женщинами вообще?
Он широко улыбается:
— Только с теми, которых посылает мне Господь...
— И как вы их узнаете?
Улыбка становится еще шире.
— Они самые красивые...

Живот женщины, это самое таинственное, что есть в мире, самое волнующее, самое красивое, даже самое сексуальное, как бы написали в ваших дебильных журналах, — долдонил он под снисходительным взглядом Лоранс, — так что, нет, только не живот... Спрячь его. И береги... Я, Матильда, тебе не мораль читаю и не о приличиях говорю... Я о любви. Куча пацанов будут мысленно измерять твою задницу и угадывать форму груди, и это честная игра, но живот — прибереги его для того, кого полюбишь, ты... Ты меня поняла?

Каждый вечер я приношу им свежий багет, стараюсь обеспечить сбалансированный рацион питания, всякий раз, стирая их джинсы, выворачиваю их карманы и спасаю кучу всякого хлама, терплю, когда они запираются и хихикают до утра, плюю на их дебильную музыку, не реагирую на их попреки: мне, мол, не понять все тонкости техно и тектоники, я...

— Да, я знаю. В тюрьме он курит «Кэмел». Он сказал, что когда сидишь взаперти, выкурить сигарету — это как пообщаться с другом.
— Ну тогда у них выходит очень тоскливая дружба, потому что Бернард не курит.

Радость, доставляемая нами другим, прекрасна тем, что она не бледнеет, как всякое другое отражение, но возвращается к нам ещё более яркой. (Радость, доставляемая нами другому, пленяет тем, что она не только не бледнеет, как всякий отблеск, но возвращается к нам ещё более яркой.)